— До пяти. Слышишь, Альбрехт? Считаю только до пяти. Повтори, пожалуйста, текст, который был написан нашим общим знакомым Пабло Пикассо незадолго до смерти. Ты меня хорошо слышишь?

Имитация кивка, исходящая от меня.

— Раз. Два. Три.

Он очень быстро считает.

— Четыре.

Сказать правду? Убьет. Неправду — все равно убьет. Правда и неправда одинаково обесценились для меня в эту минуту, и я выдавил из себя, сквозь толщу заполненного бицепсом пиджачного рукава, сжимавшего мою голову:

— "Жоан Миро". Пикассо написал: "Жоан Миро".

Собственный голос и пронзительный крик Веры — последнее, что я слышал. Темнота в глазах мгновенно и невыносимо посветлела, словно залитая проявочным раствором, и я подумал, что меня уже скорее нет, чем есть, значит, Миро уже нажал на курок.