— Горюшко ты мое! — запричитал Лихо Тихоныч. — Да где это тебя так? Я сейчас, сейчас.

Он подхватил Пташкина, с маху закутал в большущую овчинную жилетку, оставив снаружи лишь тощенькую окровавленную руку.

— Ты потерпи, маленький, я быстро.

Владик храбро терпел. Появились всякие бинты, мази, пахучие листья лечебных трав. Боль ушла, стало тепло и спокойно. И откинувшись на громадной, набитой ароматным сеном подушке, Владик рассказал, что случилось.

— Вот оно что, вот оно что: — приговаривал Лихо Тихоныч, запуская под шапку пятерню и почесывая голову (которая то ли была, то ли нет). — А я и не понял, чего они сорвались, будто воробьи, по которым из дробовика. Ну а как же там сейчас-то, а? Чем оно кончится?

Владик прислушался, опираясь на забинтованный локоть.

— Да сейчас-то уже ничего. Пронесло, дядя Лихо. И больницу теперь уж никто не отнимет. А мне вот своих уже не догнать. Придется зимовать у тебя: если не прогонишь.