В тот раз я впервые назвал его Сёгой. Он несколько раз говорил, что его зовут именно так, но мама и папа все "Сережа" или "Сереженька", а я: вообще никак. А тут — вот. Он задышал даже как-то иначе.

"Они не коньки, — говорит, — они лошадки:"

"Ну, пусть лошадки. А зачем?.."

И он не стал упираться. Раньше молчал или бормотал: "Не знаю: просто так: играть:", а тут вдруг начал говорить. Да так складно. Он ведь к тому времени кучу книжек прочитал. Сперва-то читал чуть не по слогам, но скоро приохотился, ни телек ему не нужен стал, ни компьютер, целыми вечерами сидит в углу с книжкой, как мышонок. Даже "Трех мушкетеров" толстенных одолел. Учительница маме говорила: "У вашего Сережи стала очень литературная речь". Ну вот, этой речью он и начал мне про все говорить. Почти без остановок.

Оказалось, что коньки: нет, он всегда говорит "лошадки", слово "коньки" не любит: лошадки помогали ему побеждать боль и страх. Не всегда помогали, но все же облегчали. У него с давней-давней поры, когда еще с родителями жил, всегда была при себе маленькая шахматная лошадка, вроде как талисман. Он ее пуще всего на свете берег, везде и всюду, она и сейчас с ним. И вот будто бы лошадка эта Сёге однажды во сне нашептала, что, чем больше у нее станет сестер и братьев, тем лучше, безопаснее будет у него, у Сёги, жизнь. "Надо, чтобы табун все время рос:"А он этой лошадке верил, она ведь была для него как живая, единственный друг. Вот и начал он добывать лошадок, где только мог. С одной стороны вроде бы начитанный, не дурак, а с другой — будто дошколенок еще. Казалось бы: объясни ты нам сразу про все как есть, а он: и стеснялся, наверно, отчаянно, и, главное, боялся, что прогонят: глупый.