"Да не бойся ты, никому я ничего не скажу:"

Он заулыбался, боязливо так. Сел, руками сзади уперся и вдруг повалился на спину. Это и раньше так бывало, я сразу понял: началось. Слетел с койки. А у него лицо уже как у неживого, только пальцы сжимаются от боли. Я — маме звонить! А там занято, занято. Я — папе, а дежурный: "Хирург Горватов на операции": Это фамилия у нас такая, от чешской фамилии Горват. Сёга лежит, а я обмираю: вот помрет, а мне отвечать! Паршивый страх, верно?.. И вдруг, я понял, что это не такой страх. Не за себя, а: вот если сейчас правда случится самое жуткое и если останутся от Сёги только шахматные коньки, тогда как нам жить?

Я стянул с него свитер, задрал майку, начал делать массаж сердца. Видел как мама это раньше. Потом просто прижал руки к груди, потому что показалось: надо вытянуть его боль на себя. Зажмурился и начал: ну, как бы всасывать в себя через ладони все, что там у него страшное. А там не только боль, но и страх.